| 19. |
Аннотация |
Теоретическим ядром проекта является понимание двойственности отечественной разновидности ориентализма, отмеченной уже Э. Саидом, который писал в книге «Культура и империализм» (1993) о русском продвижении на новых землях как о «боковом» ответвлении соответствующего опыта «морских» империй. Системным «выпадением», по мысли Саида, было «стертое» ощущение границы – когда Россия прирастала «исключительно за счет соседних территорий», что в итоге «вело к поступательному движению на восток и на юг», а «прыжка» «за тысячи миль <…> на другие континенты» отнюдь не требовалось. Все это, с одной стороны, снижало градус типовой для европейского ориентализма экзотики, а с другой – формировало особое напряжение, когда друг на друга начинали налагаться изначально разные функции и роли – землепроходца и «конвикта»-изгнанника (ср. Ермака и Аввакума); агента власти и
субалтерна; носителя культуры и подверженного многим видам гибридизации субъекта фронтирного мира. Ситуация фронтира (не границы, а «подвижной линии»), как она описана Ф.Дж. Тернером, характеризуется сильной культуро- и сюжетогенностью, многовариантностью ходов на уровне микроистории, отдельных частных биографий и, конечно, нарративов. В случае американского фронтира имело место производство нового политического субъекта – «уже не англичан ни по национальности, ни по характеру». Однако русский фронтир не был заокеанским, а опять-таки «продолжал» коренную «национальную» территорию. В силу этого продвижение на восток освещалось в художественной словесности как маргинальное сравнительно с важнейшими в логике культурного трансфера XVIII–XIX вв. поездками на Запад, но при всем том само по себе являлось и является крайне важным для понимания того, как работало «воображение» огромного открываемого и осваиваемого пространства. Фикциональные произведения отечественной литературы, посвященные продвижению России на восток, прежде всего в Сибирь, на Север и к Тихому океану, т.е. обязанные своим
происхождением определенной исторической тенденции, сформировали слабо дифференцированную (за исключением кратковременного литературного интереса к Арктике в раннем СССР) и ввиду своей малой изученности крайне аморфную группу – едва опознаваемые «шлейф» или «тень» столичной классики. Заметные лакуны, которые даже в первом приближении обнаруживают
привлеченный материал и история его научного осмысления, позволяют сформулировать конкретную задачу в границах очерченного проблемного поля. Она заключается во всеобъемлющей реконструкции связей между словесностью, принадлежащей «ядру» национальной литературной системы, и творчеством авторов, освещавших инициированные Россией / СССР практики освоения северо-восточной Евразии. В частности, необходимо изучить и описать принципы группировки художественных текстов вокруг отдельных знаковых фигур русского землепроходческого движения XVII–XX вв. и на этом основании определить «силовые полюса», вокруг которых конфигурировано изучаемое «сюжетное пространство». «Поля» текстов, связанных с фигурами Атласова, Бекетова, Хабарова, Дежнева, Беринга, Крашенинникова и др., в предложенном ракурсе никогда не изучались. Таким образом, авторы проекта намерены всецело «вписать» сочинения, тематически объединенные «землепроходческой», «первооткрывательской» проблематикой, в контекст русской литературы XIX–XXI вв., конкретизировать их роль в литературном процессе выделенного периода, а также прояснить их значение для алгоритмов «воображения» и освоения отдаленных земель. В центре внимания будут находиться сочинения авторов, работавших в столицах, а также представителей периферии литературного поля, иногда в течение своей карьеры перемещавшихся в центр (сибирские литераторы И.Т. Калашников, Г.Д. Гребенщиков, А.Е. Новоселов, В.Я. Шишков и др.), прецедентные случаи рефлексии, а подчас и ревизии «фронтирной» литературной традиции столичными литераторами (И.А. Бунин, В.С. Маканин, А.П. Чудаков и др.). |